Слова, которые трогают: Психоаналитик учится говорить

Опираясь на свой клинический опыт, Даниэль Кинодо отмечает, что каждый из нас одновременно использует как развитые, так и примитивные психические механизмы, из которых первые вполне доступны для символизации, а вторые – в меньшей степени. При этом автор проводит различие между людьми, которые способны вынести осознание собственной гетерогенности, хотя они порой и страдают от нее, и теми, у кого отсутствие внутренней связанности вызывает тревогу, боязнь утратить чувство идентичности и кого автор называет гетерогенными пациентами. Особенно важно, чтобы к ним прикасались словами, способными одновременно трогать фантазии, мысли, чувства и ощущения, что позволяет таким пациентам пользоваться своей психической свободой и креативностью.

Снабдив книгу подзаголовком "Психоаналитик учится говорить", Даниэль Кинодо показывает, что постоянно находится в поиске своего собственного языка, но одновременно делится своим клиническим опытом с другими аналитиками, а также со всеми, кто хочет больше узнать о психоанализе.

---

Содержание

Предисловие 
1. Психоаналитик будущего: достаточно мудрый, чтобы иногда позволить себе безумие 
2. Гетерогенные пациенты: страх перед гетерогенностью 
3. Язык, который трогает 
4. Язык, который одновременно говорит с "безумной" частью пациента и не забывает о той, которая не является таковой 
5. Эдип в поисках интеграции 
6. Как интерпретировать проективную идентификацию? 
7. Слова, которые трогают с первичных интервью 
8. Трогать словами, а не жестами 
9. Слова не важны, важно, чтобы они трогали  
10. Расщепление посредством фрагментации, или "Убийца живет в доме № 21"
11. Слова, которые трогают, оживляют время
12. Слушать Фрейда и говорить с психоаналитиками будущего 
13. Обширный внутренний мир 
Литература 
Именной указатель 
Тематический указатель

---

Отрывок из книги

3. Язык, который трогает

"Воплощенный язык"

Для меня язык, который трогает, — это язык, который не ограничивается вербальной передачей мыслей, но передает также чувства и ощущения, которые сопровождают эти мысли. Его также можно было бы назвать "воплощенным языком". Именно на этом языке я стараюсь говорить, когда провожу психоанализ для пациентов, которым в определенных ситуациях бывает трудно добраться до символического значения слов. Вспомним о том, что, как это ясно продемонстрировала Ж. Годфринд, ранний опыт имеет "сенсорное измерение, связанное с голосом матери" (Godfrind, 1993, p. 98).

Если моя речь как аналитика пробуждает или возрождает у пациентов телесные фантазии, то это может помочь им понять эмоциональное значение забытых сенсорных или телесных переживаний, которые, в свою очередь, смогут стать отправной точкой для работы по обдумыванию и символизации.

Исследуя язык, на котором аналитик может обращаться к пациентам на сеансах психоанализа, я буду руководствоваться тремя вопросами: на каком языке говорю я? как помочь пациентам лучше говорить? и наконец, как помочь будущим аналитикам найти свой язык?

Язык отражает единство личности

Если нас трогает чья-то речь, то это связано с различными факторами, помимо содержания этой речи. Так, нам прекрасно известно, какую роль играют голос и мимика: если привести крайний пример, то одна и та же фраза в зависимости от того, как она будет произнесена, окажется обращена либо только к разуму собеседника, либо к его разуму, чувствам и даже к его ощущениям. Помимо этого, есть еще целый ряд факторов, таких как выбор слов и стиль высказывания. Однако не стоит полагать, что инфравербальная коммуникация является надстройкой для речи, как если бы она была независима от говорящего.

Для меня самым важным является следующее осознание: говорит всегда человек. Отражает ли речь этого человека его полностью с его характером, со всеми его особенностями и предпочтениями в этот конкретный момент?

Речь зависит от человека, который ее создает, и внутренняя позиция говорящего влияет на его речь и на то, как собеседник его слушает. Когда сам говорящий проводит внутри себя более или менее непроницаемые границы между мыслями, аффектами и телесными ощущения, это сказывается на его речи, например, он будет в большей степени обращаться в своей речи к разуму. И напротив, если человек ощущает единство своего существа, это неизбежно отразится на его манере говорить. Возможно, у его собеседника возникнет ощущение, что речь говорящего обращена ко всей его личности, и скрыто требует от него во время слушания мобилизировать аффекты и ощущения, вызывающие фантазии, в том числе фантазии телесные. Такую ситуацию можно наблюдать, даже если содержание речи представляется очень научным.

Говорящий может в большей или в меньшей степени осознавать то, как он говорит, и намеренно уделять больше внимания определенному аспекту своей речи. Например, математик может осознанно фокусироваться на рациональной стороне речи, чтобы донести до коллег точные научные наблюдения, в то время как мать, обращающаяся к новорожденному через речь-лепет, сосредоточена на передаче аффектов. Однако, как мне кажется, фокус на том или ином аспекте языка не мешает ему отражать внутреннюю позицию говорящего.

"Говорите все, что приходит вам..."

Становится понятно, почему аналитик вынужден отдавать предпочтение воплощенному аспекту языка, когда обращается к пациентам, страдающим из-за отсутствия внутренней связности: им как раз нужно быть услышанными аналитиком, который бы слушал их всем своим существом — своими мыслями, чувствами и телом, связанными воедино, и говорил бы с ними, обращаясь ко всей их личности. Речь аналитика может служить посредником для анализанта, это напоминает мне мать, которая обращается к репрезентациям тотальных объектов в разговоре с ребенком, чей внутренний мир в основном состоит из частичных внутренних объектов. Речь матери служит посредником для ребенка. Именно поэтому, например, когда в начале анализа я озвучиваю пациенту фундаментальное правило, вместо традиционного "Говорите все, что приходит вам в голову..." я произношу лишь "Говорите все, что приходит вам.". Мне не хочется ограничиваться головой (разумом), я хочу оставить пациенту свободу мысленно продолжить эту фразу так, как он считает нужным: то, что приходит ему в голову, естественно, но, вероятно, и то, что приходит ему в сердце, в чувства, в тело. Сам пациент должен почувствовать не только то, что приходит, но и откуда оно приходит. Незавершенность моей фразы представляется мне скорее достоинством, чем недостатком: она указывает нужный путь, и мне больше нравится сохранять ее открытой и давать пациенту понять, что ему самому предстоит ее улучшить.

"Язык метапервичной мысли" по П. Люкету

 П. Люкет неоднократно подчеркивал этот аспект речи аналитика, он считал, что часто пациентам в психоанализе нужно, чтобы аналитик использовал язык, отличный, по его собственному выражению, от "языка ясной мысли" (Luquet, 1983, p. 542, 551). Последнему он противопоставлял язык метапервичной мысли, вызывающий фантазии, близкий к поэзии, сфокусированный на аффектах, отсылающий к предсознательным механизмам и передающий не линейную мысль, а то, что Люкет называл "синтетической" мыслью (ibid., p. 552, 563). Как бывший живописец, П. Люкет сравнивал этот язык с языком художников и поэтов: язык, который скорее намекает, нежели объясняет или показывает. Как и для П. Люкета, для меня важно создать язык, который мог бы сейчас дотронуться до пациентов, проходящих психоанализ. Но, естественно, он пишет иначе, чем я, и его выражение "язык метапервичной мысли" мне не подходит. Мне хотелось, чтобы название для такого языка само по себе отражало его характер. С этой целью я использовала выражение "слова, которые трогают", из-за его двойного значения: оно отсылает к прикосновению и одновременно к эмоциональному движению. Отталкиваясь от телесного значения, это выражение стремится к символическому.

Пример из психоанализа Элизы

Мне кажется, что невозможно почувствовать, что представляет собой язык, который трогает, если не обратиться к клиническому примеру, который поможет нам понять, что передается между психоаналитиком и его пациентом посредством слов. В этом конкретном примере мы сосредоточимся на изучении языка психоаналитика, а не на понимании аналитического процесса.

"Элиза не могла говорить"

В начале сеанса Элиза рассказывает сон:

"В закрытом водоеме большая раненая собака со сломанной лапой, она крутится по кругу в водовороте течения. Глаза собаки мутнеют, она умирает. Я ухожу, я ничего не могу сделать, затем возвращаюсь, потому что не могу позволить, чтобы собака там захлебнулась, но я не знаю, что делать". Элиза предлагает ассоциацию: "Однажды в путешествии я видела раненую собаку, которая умирала под безразличными взглядами прохожих. Мне хотелось попросить о помощи, но я не могла говорить, потому что не знала местного языка". Взгляд собаки из сна напоминает Элизе о взгляде ее матери, очень пожилой женщины. Элиза продолжает ассоциацию: "Это напомнило мне о трагическом случае, который произошел недалеко от того места, куда я в детстве приезжала на каникулы. Течение в реке создавало воронки в воде, устремленные ко дну водовороты, которые называли „котелками“. Однажды рядом гуляла пара с собакой. Собака упала в такую воронку, мужчина нырнул в реку, чтобы ее спасти, но утонул вместе с ней".

Слушая этот рассказ о сне и связанные с ним ассоциации, я ясно слышала просьбу Элизы о помощи, а также ее страх и ее бессознательное желание затащить меня в смертельный водоворот. Во мне возникало множество разнонаправленных ассоциаций, связанных с тем, что происходило в анализе до этого. Я видела себя в различных переносных ролях и не знала, на каком уровне в итоге я сделаю интервенцию: страха кастрации или ощущения того, что я оставалась безразлична к ее драме, и желания моей смерти. Я не теряла уверенности и ждала, испытывая и определенное облегчение: ведь Элиза принесла мне сон, ассоциации к нему, кажется, она начала прорабатывать конфликты, символическая функция активировалась. Проявилась живая сторона Элизы, что в то время редко происходило в анализе.

Но внезапно вновь пробуждается другая сторона пациентки, которая как раз часто проявлялась в анализе, и отрешенным и холодным тоном Элиза произносит: "Анализ это всего лишь слова, анализ бесполезен". На меня обрушилось чувство подавленности, мне казалось, что я падаю в воронку течения. В контрпереносе я подумала, что моя подавленность может быть связана с массивной проективной идентификацией, которой бессознательно воспользовалась Элиза, что это может быть моя проективная контридентификация. Возможно, Элизе бессознательно важно было сообщить мне этот ранний, предшествующий речи опыт, чтобы я помогла ей найти его смысл, и этот опыт, несомненно, относился ко времени, когда она была еще слишком маленькая и не могла говорить. Рассказывая о своем сне, Элиза произнесла фразу "Я не могла говорить". Когда она бессознательно спроецировала в меня свое ощущение падения в водоворот течения, как в анализе, где, как ей казалось, она ходит по кругу, то, конечно же, она это сделала для того, чтобы я помогла ей найти смысл. Элиза была активной женщиной, и перед лицом трудностей ей было скорее свойственно действовать, нежели думать. Теперь мне казалось, что Элиза бессознательно проецировала ощущение пустоты наружу, в меня, поскольку ощущать его в себе было слишком болезненно.

Эмоциональное значение телесного переживания

Как помочь Элизе понять, что она бессознательно спроецировала наружу мучительное чувство пустоты, чтобы не ощущать его внутри себя? Мне представлялось, что она уже должна была когда-то пережить это чувство пустоты, даже если она всегда и преуменьшала влияние этого опыта, не имея о нем никаких конкретных воспоминаний, возможно, она пережила его еще ребенком, когда она несколько недель провела вдали от родителей. По рассказам родственников, во время встречи после разлуки Элиза отворачивалась, не желая смотреть на мать. Я ощутила эту пустоту, слушая ее рассказ, когда почувствовала, что все вокруг рушится. Как с помощью моей проективной контридентификации интерпретировать проективную идентификацию Элизы? Мне не хотелось давать прямую интерпретацию, например, говорить Элизе о том, что, вероятно, она бессознательно поместила в меня то, что ее мучило; мне кажется, что подобные интерпретации могут восприниматься как крайне интрузивные, как если бы я заявила Элизе, что лучше, чем она, знаю, что она чувствует. Мне представлялось, что ей нужна была моя помощь в репрезентации плохого внутреннего объекта, находящегося в ее подавленной части. Речь шла не об отсутствующем хорошем объекте, отсутствующей хорошей матери, а о присутствии в ней плохого объекта. Отсутствие хорошего объекта превращалось в присутствие плохого объекта.

Как дать ей это почувствовать в переносе? Я подумала, что могла бы интерпретировать саму себя в переносе как репрезентацию частичного внутреннего объекта, который невозможно репрезентировать. Поэтому, когда Элиза заявила мне: "Я не понимаю, зачем вы вообще нужны в анализе!", — я ответила ей с глубокой убежденностью в голосе: "Возможно, я — котелок". Не веря моим словам, она воскликнула: "Что?!". Я пояснила: "Я — котелок, в котором могло бы быть что-то вкусное и который вместо этого представляет собой воронку, утягивающую вас на самое дно реки, в которой вы барахтаетесь и рискуете утонуть...".

Элиза замолчала, она была очень сосредоточена и спокойна. И поскольку я была уверена, что если я предложу ей себя в качестве объекта, то она может почувствовать соответствующий аффект, я добавила: "И вы отворачиваетесь, чтобы этим сказать мне, как вы раздосадованы, злитесь и насколько сильно я вас разочаровала".

Для того чтобы Элиза поняла, что происходит в ней на этом раннем уровне, я решила оттолкнуться от движения (отворачиваться) так, чтобы, вновь пережив сопровождающие его ощущения, Элиза поняла бы его эмоциональное значение.

"Я отворачиваюсь?" — "Когда вы говорите, что я ничего не могу для вас сделать, вы как будто бы отворачиваетесь от меня, как тогда, когда ваша мама вернулась за вами после разлуки".
Молчание, затем Элиза говорит с чувством: "Никто никогда не понимал, что внутри меня настоящая дыра... печаль (молчание)... Мне кажется, именно поэтому я забочусь о матери из чувства долга, как будто бы она остается присутствием отсутствия".

Взяв на себя роль котелка, я предложила себя Элизе в качестве частичного объекта с множественными значениями, среди которых было и значение частичного объекта в негативе: в переносе я была недостающей, полой грудью. Но что самое важное, давая такую интерпретацию, я учитывала телесное ощущение, переживаемое мной, но вызванное словами Элизы; так я могла помочь ей восстановить телесный опыт катастрофического падения, чтобы она заново пережила это ощущение, но в этот раз также смогла бы дать ему эмоциональное значение. Упоминание во время сеанса телесного ощущения тронуло мою пациентку, и благодаря ему она смогла вновь присвоить себе этот телесный опыт, что позволило ей выйти на целую ассоциативную цепочку, которая придала форму ее внутреннему миру в его связи с аффектами.

Когда затрагивается узел сети ассоциаций, это прикосновение отдается эхом по всей сети и передается другим ассоциативным сетям. После этого сеанса Элиза вспоминала другие разлуки, напоминавшие о конфликтах, происходивших на разных уровнях влечений, доэдипальных (зверь в клетке представлял ее оральную агрессивность, направленную наружу) и эдипальных. Символизм обогащался. Действительно, можно легко представить разнообразие сексуальных символов, к которым полый сосуд может отсылать пациентку.

Однако не стоит забывать, что, если слова тронули пациента однажды, рано праздновать победу. Но в любом случае этот момент остается ценным ориентиром, который важно старательно беречь.