+7 (495) 540-57-27

Блог магазина «Психологическая книга»

Поделиться

Содержание


Предисловие  

Часть I три области психики


Глава 1. терапевтические процессы и их локализация  


Глава 2. интерпретация и проработка  


Глава 3. два уровня аналитической работы  


Глава 4. область базисного дефекта  


Глава 5. область созидания  


Глава 6. резюме  


Часть II Первичный нарциссизм и первичная любовь


Глава 7.  Три теории Фрейда  


Глава 8. Изначальные противоречия  


Глава 9. Клинические данные о нарциссизме    


Глава 10. Шизофрения, злокачественная зависимость и другие нарциссические расстройства  


Глава 11. Пренатальные и ранние постнатальные состояния


Глава 12. Первичная любовь  


Глава 13. Взрослая Любовь  


Часть III «Пропасть» и реакции аналитика на нее


Глава 14. Регрессия и ребенок в пациенте


Глава 15. Проблема языка в воспитании и в аналитической ситуации  


Глава 16. Ограничения классической техники  


Глава 17. Недостатки метода последовательных интерпретаций  


Глава 18. Недостатки техники управления регрессией  


Часть IV Доброкачественные и злокачественные формы регрессии


Глава 19. Фрейд и представления о регрессии  


Глава 20. Симптоматология и диагноз  


Глава 21. Удовлетворение и объектные отношения  


Глава 22. Другие формы терапевтической регрессии  


Глава 23. Разногласия между Фрейдом и Ференци и их последствия  


Часть V Регрессировавший пациент и его аналитик


Глава 24. Терапевтическая регрессия, первичная любовь и базисный дефект  


Глава 25. Ненавязчивый аналитик  


Глава 26. Преодоление «пропасти»  


Список литературы  



Глава 4. Область базисного дефекта


Приняв умозрительно то, что существует уровень базисного дефекта, мы должны поставить перед собой вопрос: какие именно события в аналитическом лечении служат индикаторами того, что этот уровень достигнут? Возьмем в качестве примера рядовой случай. Предположим, что в течение некоторого времени лечение протекает довольно гладко: пациент и аналитик понимают друг друга, давления и требования, оказываемые и предъявляемые друг к другу, особенно к аналитику, не выходят за рамки разумного и, что особенно следует отметить, всегда понятны и обоснованны. Затем, начиная с определенного момента, внезапно или постепенно атмосфера аналитической ситуации коренным образом изменяется. Иногда это происходит спустя довольно короткий промежуток времени либо сразу же после начала анализа.

Есть несколько аспектов того, что я обозначу как радикальное изменение атмосферы. Прежде всего в этом ряду следует отметить, что пациент, как уже говорилось в предыдущей главе, перестает воспринимать интерпретации аналитика как интерпретации. Он воспринимает интерпретации как атаку, направленную на него, как какие-то претензии к нему; по сути, эти интерпретации являются для него инсинуациями, измышлениями, ничем не обоснованной грубостью или оскорблением, незаслуженным обхождением, несправедливостью или, по крайней мере, полным отсутствием уважения и т. д. С другой стороны, с той же степенью вероятности интерпретации аналитика могут восприниматься либо как нечто в высшей степени приятное, приносящее удовлетворение, возбуждающее, утешающее, либо как соблазнение; или вообще играть роль неопровержимого свидетельства уважения, привязанности и любви. Обычные слова, которые до сих пор имели общепринятое, «взрослое» значение, использование которых не могло вызвать серьезных последствий, приобретают теперь огромную важность и влияние как в позитивном, так и в негативном аспекте. В такие моменты каждое случайное замечание аналитика, каждый его жест или движение могут иметь для пациента колоссальный смысл, они могут приобрести значение, которое выходит далеко за рамки действительных намерений аналитика.

Помимо прочего, пациенту каким-то образом удается — и с этим трудно смириться — забраться аналитику под кожу. Ему становиться известно многое, очень многое о своем аналитике. Это знание пополняется не из внешних источников информации, а с помощью какого-то вдруг открывшегося сверхъестественного таланта: пациент вдруг становится способен «понимать» мотивы аналитика и «интерпретировать» его поведение. Этот сверхъестественный талант иногда кажется способностью к телепатии или ясновидению, а может быть, и действительно равнозначен им (см. Balint M., 1955). В переживаниях аналитика этот феномен представлен чувством, будто пациент находится внутри него и видит всю его подноготную. То, что пациент узнает об аналитике таким способом, всегда носит в высшей степени личный характер, всегда каким-то образом касается пациента и до известной степени всегда верно и истинно. Вместе с тем это знание переходит всякие границы и поэтому не может быть достоверным, во всяком случае, так чувствует это аналитик.

Если в этом случае аналитику не удается «включиться», то есть соответствовать ожиданиями пациента, которые появляются при переносе, то реакции гнева, ярости, презрения или критики не возникают, как того можно было бы ожидать на эдиповом уровне. Можно наблюдать только чувства пустоты, потерянности, омертвения, тщетности, несерьезности и т. п., сопровождающие апатичное принятие всего происходящего. По сути, все принимается без заметного сопротивления, но все утрачивает смысл. Другой возможной реакцией на неудачу аналитика в его попытке «включиться» может быть страх преследования. Оставим за скобками то, что в таких состояниях — в их приводит их к необходимости внести изменения в свой метод. Другие же тщательно и осторожно придерживаются арсенала своих хорошо проверенных технических средств, настойчиво избегая любой возможности вовлечения. Есть и такие аналитики, которые перед лицом угрозы вовлечения занимают позицию — возможно, играющую роль компенсаторного реактивного образования — некой несокрушимой самоуверенности, непрестанно убеждая себя в том, что при помощи своей техники интерпретации они могут справиться с любой ситуацией. Другую важную группу феноменов можно было бы отнести к рубрике признания ценности работы аналитика и благодарности за нее. На эдиповом уровне, при условии что качество работы аналитика соответствует требованиям стандартов профессии, два чувства — признание и благодарность — являются могущественными союзниками анализа, которые оказывают существенную помощь, особенно в мрачные периоды терапии. При работе на уровне базисного дефекта никто не может знать наверняка, что придет на ум пациенту. И уж совсем мала вероятность того, что пациент признает и оценит мастерство и понимание аналитика, которые тот проявил в недавнем или отдаленном прошлом. Одна из причин такой разительной перемены состоит в том, что на этом уровне пациенты убеждены, что они просто должны получить то, в чем нуждаются. Вскоре я вернусь к рассмотрению этой важной особенности.

Таким образом, в том случае, если аналитик идет навстречу нуждам пациента, то последний принимает это как само собой разумеющееся и вовсе не видит в этом свидетельства профессионального мастерства аналитика, исключительного дара или любезности с его стороны, — поэтому со временем пациент будет выдвигать все больше и больше требований. В современной психоаналитической литературе этот синдром называют жадностью, или даже оральной жадностью. Я не возражаю против использования в данном контексте слова «жадность», но я категорически против использования в этом определении прилагательного «оральная», так как оно вводит в заблуждение. Для понимания данного синдрома главным является не отсылка к оральному компоненту влечения, но тот факт, что истоки феномена лежат в примитивных диадических отношениях, которые могут быть, а могут и не быть «оральными». Среди широкого круга известных злокачественных зависимостей, в которых «жадность, прожорливость» является важной чертой, без сомнения, большое число относится к «оральным». Среди них прежде всего следует назвать курение и алкоголизм. Тем не менее в этом ряду есть множество и не оральных зависимостей, таких, как морфинизм или пристрастие к назальному приему кокаина. Можно также отметить навязчивое расчесывание кожи, как это бывает, например, при чесотке.

На эдиповом уровне аналитик едва ли испытывает искушение оставить свою позицию сочувственной пассивности. На уровне базисного дефекта дело обстоит иначе. Однако если аналитик откажется от своей пассивности, то он может начать соскальзывать по опасной спирали злокачественной зависимости из-за недостатка признательности или вынуждаемый жадностью. Если же он остается непоколебимым, то пациент либо прекращает анализ как безнадежное предприятие, либо после тщетной борьбы встает перед необходимостью идентифицировать себя с агрессором, каковым он воспринимает аналитика. На одном из моих семинаров мне довелось услышать описание подобной ситуации: пациент был вынужден как бы завести в себе нескончаемую долгоиграющую пластинку. В главе 17 я вернусь к этой важной технической проблеме. Все эти феномены принадлежат исключительно области отношений между двумя персонами, они являются более примитивными по сравнению с коллизиями отношений между тремя персонами, которые характерны для эдипова уровня. Более того, в такого рода отношениях между двумя персонами нет структуры конфликта. Именно в этом заключается одна из причин, почему я предложил называть их «основными, базисными». Но почему же «дефект»? Во-первых; потому, что именно это слово используют многие пациенты для того, чтобы описать такого рода отношения. Один пациент говорил, что он чувствует, будто в нем есть некое нарушение, изъян, дефект, который должен быть исправлен. Это нечто воспринимается именно как изъян — не комплекс, не конфликт, не ситуация. Во-вторых, есть интуитивное предчувствие того, что этот изъян был вызван разлукой или пренебрежением в отношениях пациента с неким лицом. И, в-третьих, этой области неизменно свойственна тревога очень высокой интенсивности, обычно выражаемая в виде отчаянной претензии пациента на то, что в данный момент аналитик не должен — фактически не имеет права — пренебрегать им.

В некоторых точных науках термин «дефект» используют для обозначения состояний, напоминающих те, о которых мы говорим. Так, например, в геологии и кристаллографии это слово используют для определения резкого нарушения целостности всей структуры, изъяна, который при обычных обстоятельствах может оставаться скрытым, но при воздействии напряжений и внешней силы может стать причиной разрыва, уничтожающего всю структуру без остатка. Обычно любой динамический фактор, действующий в психике, мы рассматриваем либо как биологическое влечение, либо как конфликт. Однако сила, берущая начало в области базисного дефекта, являясь в высшей степени активной, не имеет отношения ни к влечению, ни к конфликту. Это — изъян, некое нарушение в психическом аппарате, дефицит, который должен быть восполнен. Это не скопление чего-то перед препятствием, которое требует оптимальных путей отвода. Это — отсутствие чего-то в настоящий момент или, возможно, почти во всей жизни пациента. Инстинктивная потребность может быть удовлетворена, конфликт может быть разрешен, базисный же дефект может быть, по-видимому, просто исцелен при условии, что будут найдены недостающие ингредиенты; и даже в этом случае мы можем говорить только о том, что рана затянулась, а на ее месте образовался небольшой безболезненный шрам.

Прилагательное «базисный» в новом термине, который я предложил, означает не только то, что оно относится к более примитивным состояниям по сравнению с теми, что характеризуют эдипов комплекс, но также и то, что их влияние простирается гораздо шире и, возможно, охватывает всю психобиологическую структуру индивида, в разной степени затрагивая его психику и тело. Таким образом, концепция базисного дефекта позволяет нам понять не только различные неврозы (возможно, также и психозы), нарушения характера, психосоматические заболевания и т. д. как расстройства, имеющие общее происхождение, но и — это показали наши исследования в области общей медицинской практики — широкий диапазон обычных «клинических» заболеваний (Balint M., 1957; Balint M., Balint E., 1961; Lask, 1966; Greco, Pittenger, 1966). Я хочу сказать, что под влиянием разнообразных эмоциональных переживаний, которые вызываются в том числе и медицинским лечением, «клиническое» заболевание может исчезнуть, уступив место специфическому психологическому расстройству, и наоборот.

С моей точки зрения, базисный дефект, по-видимому, образуется на ранних этапах развития индивида, когда обнаруживается значительное расхождение между его психобиологическими потребностями, с одной стороны, и тем количеством внимания и любви, материальной и психологической заботы, которые доступны для него на тот момент — с другой. Так возникает состояние нехватки, дефицита, последствия и отсроченный эффект которого в будущем могут быть обратимыми лишь отчасти. Факторы, обуславливающие эту ситуацию рассогласования на ранних этапах развития, могут быть врожденными, например, уровень психобиологических потребностей ребенка может быть слишком высоким (в случае нежизнеспособных детей, а также при прогрессирующем наследственном расстройстве, подобно атаксии Фрайдриха или кистозной почке); или происходить из внешнего окружения, например, в случае неполного, недостаточного, несистематического ухода за ребенком, отличающегося чрезмерной тревогой, гиперопекой, грубостью, ригидностью, общей непоследовательностью, нерегулярностью, избыточной стимуляцией или просто непониманием и безразличием.

Как видно из вышесказанного, я подчеркиваю важность отсутствия «соответствия» между ребенком и теми людьми, которые составляют его окружение. Так получилось, что и наши рассуждения мы начали с похожего «расхождения», которое наблюдается между корректными при иных обстоятельствах техническими приемами аналитика и конкретными потребностями пациента; вполне возможно, что именно здесь скрыта основная причина затруднений и даже неудач, с которыми сталкиваются аналитики в своей практике. Более подробно этот аспект будет освещен в части V.

Возвращаясь к основной теме, я хочу, чтобы читатель имел в виду, что и у меня есть собственные предпочтения, которые, по-видимому, сказываются в том, что я использую термины теории объектных отношений, когда описываю процессы, которые в конечном счете приводят к формированию базисного дефекта. С моей точки зрения, все эти процессы разворачиваются в рамках довольно примитивных и специфических объектных отношений, существенно отличающихся от тех объектных отношений, которые обычно наблюдаются у взрослых людей. Несмотря на то, что в этих отношениях участвуют две персоны, значение имеет только один партнер; только его желания и потребности принимаются в расчет и только они должны быть исполнены. Другой же партнер, несмотря на то, что он представляется фигурой, наделенной абсолютным могуществом, имеет значение лишь постольку, поскольку он готов содействовать удовлетворению первоочередных потребностей и желаний первого партнера либо решает фрустрировать их. Вне этого контекста личные склонности, потребности, страсти, желания и т. д. другого партнера просто не существуют. В главе 12 я предлагаю более детально обсудить такие, по сути, двухсторонние отношения и провести границу между этими отношениями и тем, что я назвал первичной объектной любовью, или первичными объектными отношениями.

Глава 5. Область созидания


До сих пор я говорил о двух уровнях или областях, которые, возможно, являются составляющими психики: области эдипова конфликта и области базисного дефекта. Прежде чем перейти к краткому изложению моих идей, касающихся строения человеческой психики, для полноты картины я должен хотя бы упомянуть третью область.

В то время как область эдипова конфликта характеризуется взаимодействием между субъектом и минимум двумя объектами, отличными от него, а область базисного дефекта — весьма специфическими отношениями, разворачивающимися исключительно между двумя персонами, третья область отличается тем, что в ней отсутствует внешний объект. Здесь субъект предоставлен самому себе и главная его забота состоит в том, чтобы сотворить нечто вне себя самого. Нечто, что должно быть создано, может быть, хотя и необязательно, объектом. Я предлагаю назвать эту часть психики уровнем или областью созидания. Конечно, художественное творчество является наиболее ярким и часто упоминаемым примером, однако к этой группе принадлежат и занятия математикой и философией, постижение, понимание чего-то или кого-то; а также такие два чрезвычайно важных феномена, как ранние фазы физического или психического «заболевания» и спонтанное «выздоровление».

Об этих процессах известно очень мало, несмотря на многочисленные усилия, затраченные на их изучение. Очевидная причина недостаточного знания в этой области заключается в том, что в ней отсутствуют внешние объекты, следовательно, здесь невозможны отношения переноса. Там же, где нет переноса, наши аналитические методы оказываются бессильны, поэтому в наших выводах мы ограничены наблюдениями за субъектом, который уже покинул пределы этой области. Как только на сцене появляется внешний объект, например, законченное произведение искусства, математический или философский тезис, инсайт или понимание, которое может быть выражено словами, как только болезнь достигает такой стадии, когда индивид может пожаловаться кому-то на свое самочувствие, мы можем приступить к работе, применяя наши аналитические методы.

Отсутствие переноса объясняет нам, почему мы топчемся на месте в наших попытках понять эти важные психические состояния. В большинстве аналитических теорий описание этих состояний следует за языковыми клише, индивид обозначается как некий прародитель. Насколько мне известно, во всех языках для обозначения таких состояний используют выражения, заимствованные из обыденной речи и означающие зачатие, вынашивание плода и рождения ребенка. Субъект, обдумывающий идею, вынашивает ее, испытывает родовые схватки, дает жизнь чему-то, либо происходит преждевременное избавление от плода, выкидыш и т. п. По-видимому, именно по той же самой причине отсутствия переноса психология беременности и рождения ребенка остаются сравнительно неразработанными. И в этом случае мы также пытаемся трансформировать в двухсторонние отношения ситуацию, в которой, очевидно, представлена только одна персона, для того, чтобы получить возможность применить наши надежные средства исследования и привычные способы мышления.

Здесь мы опять сталкиваемся с трудностями, причина которых кроется в нашем конвенциональном языке взрослых. Нам известно, что в области созидания нет «объектов», но мы также знаем, что субъект в этой области почти всегда — или какую-то часть времени — не вполне одинок. Проблема состоит в том, что наш язык не располагает средствами для описания или даже указания на «нечто», присутствующее в той области, где нет объектов, когда субъект не вполне одинок. Для того, чтобы иметь возможность как-то говорить об этом, я предлагаю использовать термин «протообъект»; подошло бы и выражение «объект-эмбрион»; хорошую службу в качестве термина могло бы сослужить немецкое выражение Objekt- Anlage* . Если я правильно понял Биона (1962 и 1963), он столкнулся с той же трудностью; в этом особом случае он предложил использовать термины α- и β-элементы, и α-функция.

* Зачатки объекта (нем.).— Примечание переводчиков.

Все указывает на то, что «протообъекты», существующие в области созидания, должно быть, являются настолько примитивными, что не могут считаться «организованными» или «целостными». Только после того как работа созидания, в процессе которой им сообщается какая-то «структура» и «целостность», успешно завершится, могут происходить соответствующие «вербальные» или «эдиповы» интеракции между внешними объектами и этими новыми объектами. Возможно, более примитивные интеракции — присущие уровням базисного дефекта и созидания — происходят всегда; однако их довольно трудно наблюдать, еще труднее дать им адекватное описание (Balint M., 1959, см. также главы 8 и 11).

Мы знаем только, что процесс созидания, преобразующий «протообъект» в полноценный объект, является непредсказуемым. Нам неизвестно, почему этот процесс успешно завершается в одних случаях и заканчивается неудачей в других, почему он то длится годами, то проносится, как молния. История художественного и научного творчества предоставляет нам много интересных примеров, но они являются слишком общими и не проясняют этого вопроса. Например, мы знаем, что тема Фауста занимала Гёте всю его жизнь, — он приступил к созданию Прафауста, когда ему исполнился двадцать один год, и работал над второй частью до самой своей смерти в 1832 году. Флобер обычно писал одну или две страницы в день — ему понадобилось семь лет для того, чтобы завершить Мадам Бовари. Вермеер и Джорджоне, как и Бетховен, в целом работали очень медленно. Леонардо писал Джоконду в течении пятнадцати лет. Моцарт, напротив, очень быстро сочинял музыку (самым известным примером является история сочинения им увертюры к Дон Жуану* ), то же самое можно сказать о Гайдне и о Бахе. Бальзак писал очень быстро, как и Сименон, производительность которого порой достигала одного романа за две недели. Большая часть наследия Ван Гога была создана за два года. Мы знаем о том, что сильные конфликты на эдиповом уровне могут ускорять или тормозить творческий процесс, но, по-видимому, помимо конфликтов, относящихся к этой области психики, особое значение имеет структура области созидания индивида.

* «За два дня до премьеры Дон Жуана в Праге Моцарт все еще не приступал к сочинению увертюры. Его друзья, директор Оперы, оркестр пребывали в тревоге и беспокойстве, тогда как сам гений непринужденно наслаждался веселой вечеринкой. Позже, вечером, он записал партитуру этого произведения сразу набело; по его свидетельству, все ноты неожиданно и вдруг ясно возникли в его уме» (Weiss, 1957).

Все же этого очень мало, особенно если сравнивать с нашими знаниями о бессознательных процессах и механизмах, происходящих под влиянием конфликтов. И это вызывает удивление, ведь аналитик обладает уникальной возможностью наблюдения за субъектами, погруженными в область созидания. Здесь я имею в виду неразрешимую для нашей техники проблему — молчащего пациента. Обычно аналитик рассматривает молчание просто как симптом сопротивления какому-то бессознательному материалу, который относится либо к прошлому пациента, либо к ситуации переноса. Необходимо добавить, что такое истолкование почти всегда является корректным; пациент бежит от чего-то, обычно от конфликта. Но верно и то, что он бежит к чему-то, а именно к состоянию, в котором он может находиться в относительной безопасности и предпринять что-либо в отношении того, что его беспокоит или мучает. То, что он в конце концов создаст и затем предъявит нам, представляет собой своего рода «произведение» — не обязательно честное, искреннее, глубокое или обладающее художественными достоинствами, но тем не менее являющееся продуктом его творчества. Действительно, мы не можем быть вместе с ним, когда совершается работа созидания, но мы можем быть с ним непосредственно в моменты до и сразу после этого, и, вдобавок, мы можем наблюдать за ним снаружи, когда он совершает эту работу. Возможно, если мы сможем отказаться от нашего подхода к молчанию как к симптому сопротивления и постараемся отнестись к нему как к потенциальному источнику информации, тогда мы сможем кое-что узнать об этой области психики.


В блоге пока нет сообщений
Новые статьи
В блоге пока нет сообщений

Зарегистрируйтесь
через соц. сеть

Или введите пароль, если у Вас есть
учётная запись.

Логин
Пароль

Регистрация

Если у вас нет учётной записи.

Имя
Фамилия
*E-Mail
*Логин (мин. 3 симв.)
*Пароль (мин. 6 симв.)
*Подтвердите пароль
Скачать